Если вы думаете, что я стала появляться здесь, чтобы попросить  о чем-нибудь, то будете правы.
Мне нужно составить интервью с фрекен Бок, домомучительницей. В списке вопросов первый и практически единственный: "Любите ли Вы детей?"
Помогите вопросами! Времени - вагон, аж до завтрашнего дня.
С меня плюшки, естественно.

Вчера приходила девушка, предлагала купить слона. Рассказывала, что только счастливчикам достаются слоны с такими скидками. Слоны были что-то около тридцати долларов, да еще двух давали в нагрузку. Видимо, прокормить было тяжело, вот их и раздавали за так. Я отказалась, сославшись на неимение места для выгула и наличности в кармане. Тогда слоны резко подешевели – в два раза! Три слона по цене одного маленького бегемотика – это не шутка, это акция! – уговаривала меня девушка. Ответила ей, что все бревна я перетащила сама, пальмы вырубила и связала в вязанки на зиму, а детишки у нас катаются на большой черепахе, потому что боятся высоты, и слон нам не нужен. Хотя и было бы забавно, да.

В общем, три парфума по цене одного я у девушки не купила.

Вступление это было ни к чему совершенно.

Недавно приобрела одного, эксклюзивного, без всяких довесков, распродаж и скидок, - слона. Забесплатно, а потому бесценного. Нате, любуйтесь, дарю: ezdivala 

Сегодня уже все Завтра все будет по-другому!

Ну и вдогонку предыдущему.



( Также много )

Каждое лето одинаково - жарко, пестро, душно, цветно.



( Вместо слов. )

На моей личной странице уместился целый год. Вот он, прошлый, записанный. Ежегодное представление, на которое идешь, заранее зная сюжет, декорации, актеров.
Но ведь в каждом сезоне, в каждой пьесе есть свои импровизации.


Вот проходит девушка в колготках с узором. Медленно идет, неторопливо говорит по мобильному: «Я целый день сидела! Так устала…»

Сын с мамой в магазине, он во всем черном, с характерным макияжем, очевидно, что гот: «И вот она в такой юбке (показывает) и в такой маечке (показывает) танцует на дискотеке. Вошла в образ! Ты бы ее видела.. а вот, кстати, эта юбочка тебе подойдет. Как раз к твоим сапогам новым».

Прихожу к массажистке. Застаю разговор: «Вот что, он не знает, что ли, что сколиоз после 30 не лечится? И ведь одного массажа здесь мало...» Очевидно, пришла посреди возмущения по поводу недавнего клиента, просящего излечить от искривления позвоночника. «Он как будто не знает! Здесь разные процедуры нужны…»

Прихожу к массажистке завтра. Застаю разговор: «...тут же еще и процедуры нужны, одного массажа здесь мало, и вообще – мы же проходили это, массажем сколиоз после тридцати...»

Про единство полов.
На перекрестке мне неожиданно уступает дорогу автомобиль. Водитель даже делает такой приглашающий жест рукой. «Настоящий мужчина», - думаю. И когда машина поворачивает мимо меня, прочитываю на ее боку: «Настоящие мужики ездят только на Субару!» До сих пор раздумываю, той ли марки машину мы купили.

А позже, по дороге с рынка, с полными сумками всяческих продуктов, хочу обойти встречного мужчину. Но он внезапно останавливается и, раскинув руки, громко на всю улицу сообщает:
- Я всегда говорил, что настоящие женщины живут только у нас!
И пошел себе дальше, налегке.

Одно такси тянет на буксире другое. Они оба так медленно двигаются, останавливаются на каждом светофоре, медленно трогаются, мигают и горят фарами, словно впереди идет кто-то большой, оттого и невидный, и тянет игрушечные машинки на веревочке.
Прицепимся же следом.

( Read more... )

Меня осалили, и хотя я предпочитаю несколько другие игры, например, ролевые или преферанс, тем не менее с удовольствием поиграю.
Суть игры состоит в том, что надо рассказать о себе восемь фактов. Многие из вас не только участвовали, но уже давно и забыли про этот флэш-моб. Я же все это время не могла выбрать эти самые восемь. И до сих пор сомневаюсь, то ли я понаписала, ведь у меня есть история по любому поводу.

***
1
Однажды ночью , когда мне было три года, родители прервали то, чем занимались, заметив, что я стою в своей кроватке, внимательно за ними наблюдая. «Мама, - спросила я, - а почему у папы такой гинный пепик?». Родители не успели придумать ответ, я уснула.

Не знаю, почему эту историю рассказывают на семейных ужинах и особенно тщательно – новым знакомым. И не понимаю, откуда в интонациях при рассказе – столько гордости.

***
2
Однажды, когда мне было четыре, у меня родился младший брат. Мне сразу рассказали, откуда берутся дети: ни в какой капусте их не находят. Моего брата, например, купили в магазине.

Меня не выгоняли из комнаты, когда его купали, переодевали и пудрили попу тальком. В результате этой откровенности и моей наблюдательности у брата обнаружилась совершенно бесполезная, по моему мнению, деталь.
Моя бабушка, большая выдумщица по ответам на детские вопросы, пояснила, что та деталь, которой брат отличался от меня, со временем отпадет. Почему у тебя ее нет? Вот видишь – отпала!

Я ждала день, второй, на третий я решила, что брат развивается неправильно, и надо помочь природе.
Раздумывая, с какой стороны лучше подойти к вопросу – сверху или снизу, я стояла над детской кроваткой с большими портновскими ножницами.

( всякое другое позорное )

Буду сидеть на хорошем месте.
Буду смотреть на нее, босоногую, трепещущую, надрывно-блюзовую.
Буду дрожать коленями в такт к дрожанию ее голосу. Плакать, естественно, буду.
Забуду взять фотоаппарат. Нет, не забуду - возьму его, но забуду зарядить батарею.
Кто хочет передать привет Патрисии Каас? С моего хорошего места сделать это будет легко.

У нас прошли выборы. Мне всегда становится немножко стыдно, когда речь заходит о наших партиях и выборах. Словно присутствуешь на утреннике в детском саду, краснеешь за своего ребенка, внезапно забывшего слова, да и за чужого тоже краснеешь, который ненароком пукнул или наступил соседу на ногу, и они стоят двое и толкаются за спиной девочки, спешащей прочесть заученные четыре строчки.

У нас в предвыборных программах значится вступление в ООН и НАТО, увеличение зарплат вчетверо, уменьшение рабочих часов впятеро и еще всякое, чем можно заполнить пустующее под партийным логотипом место на рекламной листовке. Программы на ближайшие лет сто или даже сто пятьдесят.
- Да-да, и допрыгнуть до Луны! Сначала редкие прыжки будут, раз в месяц, а потом можно и чаще, - идет у нас предвыборное обсуждение местного, кухонного, значения.

У нас выбивают стекла и двери, выносят мебель, поджигают Парламент, танцуют в залах заседаний на столах, обкидывают герб яйцами, разбирают брусчатку на площади, бьют полицейских, орут «jos dictatura!», не удосужившись заглянуть в толковый словарь – сверить значения выкрикиваемых слов. У нас семнадцатилетний взъерошенный воробей с надписью «Армани» на десятидолларовом батнике с разворота сносит дверь и, так легко осчастливленный, врывается в зал, не зная, чтобы еще пнуть. Его colega выносит мельхиоровый бокал и кричит в камеру, что взял его на память у президента, а если тому надо – пусть приходит и заберет.

«Здесь был Вася» на белых стенах Парламента нашей золотой молодежи уже обрыгло, не креативно, мелко.

У нас во дворе мальчишки бегают и показывают друг другу канализационные входы, в которых можно спрятаться, если вдруг митингующая толпа дойдет до наших домов.
Найти бы теперь выходы, а то затопило, вонь невыносимая.

Эта зима пугает меня своей правильностью, своим вовремя выпавшим снегом, декабрьским морозом, неосыпающейся новогодней елкой, слякотной непроходимостью в феврале. «Нас берегут Карпаты», - отвечает папа накрахмаленным дикторам в телевизоре, рассказывающим о заносах, наводнениях, отрезанном снегопадами электричестве где-то там, далеко, на краю Земли – в Европе.

У меня не получается думать о таких значительных вещах. Куда легче обтачивать в голове мелочи - кружево новой скатерти, запахи из духовки, фразы, подхваченные на улице вместе с чужими духами.

«Я буду смотреть на прохожих, на девчонок, на весенних девчонок...»,- делится со мной «оранжевым настроением» «Чайф».
( Read more... )

Год назад я просмотрела «Иронию судьбы-2» дважды, до и сразу после Новогодней ночи.
Для меня появление изменившегося Мягкова не было шоком – я видела его в этом возрасте и в других фильмах. Хотя, сознаюсь, актеры не должны стареть. У них должны быть наивные, молодые, по-абдуловски обыкновенночудные лица долго, долго, всегда.
Мягков не шокировал меня так, как охаявшие фильм тексты, появившиеся в жж в качестве отчетов «Как я провел Новый год».

Я стояла в кухне, рассказывая о прочитанных статьях интеллигентных и остроумных людей, разбивающих фильм на кадры, выковыривающих недостатки, радующихся найденным редким несоответствиям. Врочем, удручала не агрессивность и негативный напор автора, а собственная откровенная несостоятельность защитить свою симпатию к картине.

И когда муж понял, что не дождется окончания пересказа талантливой ругательной статьи из-за моей привычки плакать по пустякам, он налил еще по одной чашке кофе и сказал:
- Как вообще можно сравнивать эти фильмы? Да, во второй «Иронии» много рекламы и изменившиеся актеры. Потому что это другой фильм. Потому что он требует много денег. Потому что эти актеры и так совершили подвиг, снявшись в «Продолжении». Это замечательный фильм.

И я перестала плакать. Другой фильм стало моей мантрой на целый год. Потому что всякое, знаете ли, случается, когда симпатия и нежность оказываются несостоятельными перед обоюдной агрессией.
Тогда спокойное другой фильм становится объяснением, почему я люблю его.

А что служило мантрой в трудные моменты предыдущие десять лет, я расскажу позже.
Напомните мне.

P.S. Да не про фильм пост. Не про фильм.

Дед Мороз пришел совершенно неожиданно. Мы с братом занимались обыденными вещами – куклами и машинами, когда меня почему-то заставили надеть платье, а брату поверх колготок натянули штаны. Дед Мороз был настоящий, то есть, у нас даже вопроса не возникало о его настоящести, а когда проверять даже не хочется, это и есть – настоящее. Я и сейчас его помню: он был огромный, степенный, разворачивался медленно, под длиннополой шубой, подбитой белым мехом, виднелись большущие валенки (не то что у школьного деда Мороза – туфли).

Настоящий дед Мороз снял с плеча тяжелый красный мешок и постучал посохом, стряхивая снег. У него даже борода была какая-то желтоватая, да-да, желтоватая, как немытые седые волосы. Я помню, как мы с братом оторопели и даже испугались. Еще бы! Могли бы и предупредить. Но мы поняли, что мама с папой сами не знали: они охали-ахали, мама всплескивала руками и отряхивала снег с пришедшего, папа ходил и говорил «Настоящий! Ух ты!». Я бы даже сказала, они как-то чересчур удивлялись, слишком даже. Но кто бы не удивлялся чересчур, встретив настоящего деда Мороза?

Мама сказала: «Дедушка, ты к нам прямо с Севера?». И он ответил своим медленным тяжелым голосом: «Да, я к вам на оленях да на белых медведях добирался». И мы с братом бросились к заиндевевшему окну. Мы вжимались носами в стекло и в темноту за ним, оставляя на нем влажные пятаки, и «видели» под окнами оленей: «Вот они, смотри, смотри!». На улице, посреди сугробов (в то время снег выпадал по расписанию, как надо, первого декабря), рядом с соседскими Жигулями стояли, разгребая снег копытом, три оленя, запряженных в сани. Настоящие олени, с мохнатыми рогами, с кивающими мордами. Белых медведей, однако, не было. «Их отпустили пообедать!» - объяснила мама, почему-то.
Этого чуда было вполне достаточно.

Подойти к гостю было страшно. Так же страшно, как когда слушаешь «Щелкунчика», или как при виде кита – у меня примерно одинаковые ощущения. Мы с братом даже руки за спину спрятали, как будто это спасло бы нас от замораживания, если бы дед Мороз вдруг рассердился. Но он не рассердился. Он сел на табуретку (я не помню кто ее принес – мама или папа), сунул руку за пазуху и вытащил оттуда крольчонка. А потом – другого крольчонка, то есть еще одного! В общем, у него под шубой сидели крольчата! И тогда мы с удовольствием рассказали деду Морозу песни, кажется, даже на той же табуретке. И он подарил нам подарки - это единственный раз, когда я не помню, что мне подарили за рассказанные мною стихи. Еще нам разрешили сидеть за столом до двенадцати.
Это был самый лучший Новый Год.

Потом было много новых годов, штук двадцать или больше.

В пятнадцать лет Новый год справляли у одноклассника Дениса. Я разрывалась. Еще ни разу я не встречала Новый год вне дома. Новый год дома - это традиция, такая же, как класть подарки под елку сразу после боя курантов. Это очень смешно, когда мы кладем подарки: все разбегаются по комнатам, кричат «Не входи! Уйди отсюда! Пшёлвон!», потом пробираются к елке, пряча свертки за спиной. А тот, кто уже успел положить, сидит и делает вид, будто и не клал вовсе. Будто оно само там появилось. Дед Мороз принес.

Еще у нас традиция заворачивать подарки почему-то в газету. И подписывать кому и от кого, да только все равно каждый понимает, что все подарки от деда Мороза.
И вдруг – Новый год не дома.

Я пришла к Денису в пол-одиннадцатого. Я сидела у него и резала салат оливье. А он сидел напротив и говорил: «Как ты красиво режешь». Я завернула ту минуту в мягкую тряпочку, перевязала лентой и, как детский секретик, закопала поглубже, чтобы никто не нашел, и достала через много лет.
А через полчаса я ушла домой.

( Read more... )

Здравствуйте!

Я совершенно проигнорировала тему желтых осенних листьев, первого сентября, тему ностальгии по учебной тетрадной новизне. Ранние подъемы, дороговизну школьных принадлежностей и родительские собрания затмили вполне земные, я бы даже сказала, приземленные, вещи – унитаз, например.

На днях почувствовала в себе великую силу дизайнера интерьеров. Решила пойти путем всех знаменитых дизайнеров: встала посреди комнаты, вскинула бровь и выставила вперед руку с зажатым в ней карандашом. Придумала пластмассовый прозрачный стульчик. Потом вспомнила, что видела такой же у Филиппа Старка и ограничилась тем, что перенесла в гостиную унитаз.

Постояв еще, решила, что чего-то не хватает.
К унитазу перенесли холодильник. Очень концептуально, а, главное, удобно, особенно если у вас быстрый, очень быстрый, молниеносный процесс пищеварения.

Меня это несказанно радует – не большее удобство, а вот это «началось!». Я радуюсь каждому новому шпателю больше, чем свежекупленной паре туфель, а от новеньких гипсолитовых плит вместо мягкого дивана прихожу в полный восторг. Плитка в ванную вообще приводит меня в экстаз.

Ну поняли уже все: ремонт у нас. Просыпаешься утром, на полу, а перед тобой в одной комнате стоят унитаз, холодильник и собака, смотрят на тебя тоскливо и чего-то ждут.

Мы сносим стоящие стены и устоявшиеся устои. Пренебрегаем планами и принципами. Ломаем комедию и дверные проемы. Соблюдаем национальные традиции - в рамках строительных норм и в пределах финансовой дозволенности.
Чертим на сером цементном полу квадратики и прямоугольнички. Спорим, куда определить вот этот кружок: я говорю, чтобы раковина слева, а муж доказывает, чтобы справа. Нарисуем – будем жить.

Проявила личную инициативу, но не рассчитала и, поливая цветы, залила водой и монитор – доказала способность к ломанию, а заодно лишила себя всех электронных удовольствий. Переживания утолила шопингом: притащила домой ненавязчивый и незаметный кожаный диван совершенно алого цвета. Теперь из-за него ходим боком и стараемся не встречаться одновременно в проходе.

Радуюсь новому проему, воздушному объему и целому килограмму причин для ненависти. Позавчера ненавидела рабочих, пощелкавших все абрикосовые косточки и съевших все, все абрикосовые гогочки. Вчера ненавидела этот лабиринт из разных диванных частей, торшеров и чего-то неопознанного, но наверняка красивого внутри. Сегодня ненавижу все сразу: простуду мужа, трубы, закатку, известь, проводку и рабочих, съевших все мои гогочки. Ах да, еще немножко поненавидела дождь, он сорвал все планы, ремонт и последние зеленые листья.

У меня громадье мебели и слов. Я не знаю, что делать скорее: чертить простую геометрию кухни или писать сложные изгибы предложений, описывать траекторию электропроводки или наших летних поездок. Я не успела поносить целых три платья этим летом и прочесть ваши журналы за последние три недели.

У меня впереди столько работы, столько работы!..

К августу лето вызревает большим подсолнечным кругом. Вот оно, лежит на руках большим мякишем, нежно царапая кожу зеленой подложкой. И вышелушиваешь эти мягкие дни из подсолнечных сот, а их еще так много – так много! – целый круг одинаковых крепких дней. И каждая семечка, оказывается, пахнет прохладно и миндально, торопливо раскусывается надвое, но так и не насыщает.

Это все семечки, конечно, дневничковое мелочишко – с сюжетцами, в которых времени не остается даже на имена героев, не то что на мораль, - но и оно все же так приятно бренчит в кармане летнего сарафана.

( Read more... )

Моей маме двадцать девять лет , об этом знают почти все – она свой возраст не скрывает.

Напряглись мы только однажды, когда малой в первом классе добрые учителя стали приводить арифметические доказательства. Вот такие: «Так сколько твоей бабушке лет? Двадцать девять?! Что ты, деточка, этого не может быть». Пришлось впервые обмануть ребенка, соврав, что моей маме тридцать два.

Когда она говорит о том, сколько ей лет, она делает это так: "В прошлом году мы праздновали двадцать девять, а в этом - наконец уже двадцать девять".

В этом году, наконец, мы с мамой сравнялись – двадцать девять обеим.

Первые желтые листья появляются рано – еще в июне, как первая ранняя проседь у некоторых молодых людей, особенно заметная в густых черных волосах. Свежая трава делает мелирование и цепляет взгляд яркими «перышками» - глупая, думает, будто эта перекрашенность сделает ее натуральный цвет живее. Лето не дает отвлечься внимаю, оседает в памяти, эффектно разнообразя события.

Потом, конечно, одни скосят на високосность, другие – на дела рук человеческих. А пока одно из самых страшных сообщений солнечным летним утром – Днестр поднялся еще на двадцать сантиметров. Беня выложил новые фотографии , на которых – вот-вот, чуть правее камеру – дом бабушки, с бабушкой и дочкой внутри. И, конечно, понимаешь, что вода туда не доберется, что это чересчур высоко, и дом в безопасности, но звонишь каждый час и спрашиваешь: «Может, забрать, а? ну пока еще/уже пускают через границу. Да черт с ними, с этими собаками, кошками и курами! Ну ладно, ладно… хорошо… да, я знаю, что они – это твоя жизнь. Яська дочитала уже «Робинзона Крузо»? Говорит, много полезных приспособлений теперь знает?»

Ночью вжимаешься в балконную дверь, а лучше в дверь шкафа – так надежнее – и смотришь в стену снаружи, за окном. Дождь стоит плотной стеной, за которой соседнего дома уже не видно, равномерная, как штрих-код, в своем вертикально-сером шумящем однообразии похожая на включенный телевизор с перебитой антенной. Утром расскажут, что «мужчина и женщина, пытаясь перейти улицу, были сбиты потоком воды и погибли под колесами припаркованного автомобиля, не сумев справиться с…», что вода спадает, и водители уже находят свои машины по появившимся из-под воды крышам.

Которое утро начинается вопросом: «Лёлька, как там мама? Показывали, набережную в Тирасполе затопило. Может, забрать их? – Она не хочет уезжать. До дома осталось еще пятнадцать метров. Так что нормально пока».

***
Мы, конечно, начинаем и заканчиваем день перед телевизором, зубрим, словно перед экзаменом, одни и те же новостные фразы по разным каналам. Начинаем и заканчиваем телефонные разговоры одним и тем же, вставляя где-то между суть звонка: «Ну и как тебе Грузия, а? ужас! Вот Саакашвили подонок! А БиБиСи – вот уроды! Россия, мол, напала на Грузию! Кстати, вы свободны двадцатого? У Женьки свадьба, мы вас приглашаем…»

Мы это уже проходили – войну, с приднестровскими вариациями.

( Read more... )

- А что еще эти америкосы спрашивали?
- Спрашивали, как я разбираюсь с должниками. Им нужен такой человек, чтобы выколачивал долги.
- И что ответила?
- Правду: “I take my nine-inch gun out of my pocket. I’m always carryin’ it with me…”
- Что, прям так и сказала?!
- Да. Когда вышла с собеседования.

«Лестничный юмор» - вы знаете – это такое досадное явление, как, скажем родимое пятно на спине. О нем вспоминаешь только тогда, когда тебя на пляже громко спрашивают: «Ой, что это у тебя на спине?!»
Не болит, не мешает, но доставляет раздражение, когда нужная шутка, колкий ответ, саркастическая реплика приходят уже после окончания разговора, «на лестнице».

Вот, скажем, попадаете на базар, творог купить.
В молочном павильоне выбрать творог – дело хлопотное, но сытное. Пока перепробуешь все, что предложат, успеешь наесться. Я же выбираю «на глаз»: вот эти горы рассыпчатого творога дешевле, но суше. В этом, лежащем мягким белым булыжником, чересчур много невыпаренной сыворотки – для веса. А вот, кажется, то, что надо: печной, который можно резать пластами. Здесь уже стоит женщина, такая же кругленькая, как и творожные колобки, от которых она отщипывает. Продавщица с уже уставшим видом предлагает попробовать еще вот этот, шестой, кусочек, уступает в цене, затем, видя сомнения покупательницы, вытаскивает из-под прилавка последний козырь: слоистый круглый мякиш с желто-белыми полосами, цельный и аж сладкий в своей самодостаточности. Отрезает от него на пробу и предлагает придирчивой покупательнице и мне, случившейся рядом. «Вкусно? – спрашивает круглая женщина, загребая ладонью творожные крошки с соседнего стола. – Ага, - отвечаю, - беру весь».

И пока я расплачиваюсь за выбранный и взвешенный творог, она успевает отщипнуть от него значительный ломоть.

***
В инвалидной коляске сидит молодая цыганка с ребенком на руках. Сзади коляску толкает ее однотаборчанин того же – моего - возраста. Останавливается у прилавков и монотонно вычитывает свое «Кушать подано!», то есть: «Подайте, люди добрые, кто сколько может. Подайте на больницу жене…» Обхожу коляску, потому что. Внезапно меня догоняет сильный удар – чем-то острым прямо по натертой мозоли на ступне. Оборачиваюсь и вижу смеющиеся лица всех троих и крик цыгана, откатывающего коляску назад:
- Осторожней надо быть, осторожней!

***
Стоим на светофоре, справа подъезжает такси, и водитель прикуривает сигарету, освободившуюся же сигаретную пачку легким жестом выкидывает в окно.
- Ты погляди, что творит, - с водительского места мама перегибается через меня и кричит таксисту: - Вы, кажется, обронили!
Водитель поднимает на нее хмурый взгляд:
- Это не мое, - и отворачивается.
- Поднимите! – настаиваем.
Последовала краткая выразительная речь таксиста. В ней оказалось много знакомых слов, но ни одного – раскаяния.
- Быдло! – сообщаем таксисту. Он недоуменно замирает. – Да-да, быдло! – повторяем. Светофоры на главной улице города горят долго, давая возможность завязать интеллигентный разговор. Но вот и зеленый.

- Что, думаешь, за границей побывала – умной стала?! – доносится нам вслед из таксистской машины.


***
Пока я укладываю покупки у пустующего прилавка, сдобная женщина успевает обойти еще десяток товарок и попробовать творог, мед, брынзу, масло и сыр. Из павильона она выходит, так ничего и не купив, но с совершенно удовлетворенным сытым видом.

Десять лет назад в этот день, второго июля, один врач в буквальном смысле вытаскивал из меня жизнь. Другой врач, полгода растившая мой живот, сидела в то утро в больнице, руками обхватив голову и предупредив сестер: «Никого ко мне не впускать, кроме Наташи». А моя мама Наташа в это время писала письмо подруге. Я нашла его позже, среди страниц книги, помятое и какое-то расплывшееся, как только может быть искорежена бумага, когда на нее падают крупные капли. Адресовано оно было лучшей маминой подруге и начиналось так: «Леночка! Пишу тебе это письмо, сидя в машине перед роддомом. Вот-вот стану бабушкой…»

( Read more... )